Экран и сцена / Биография / Ее эпоха / Народная любовь/ Прямая речь / Александров / Библиография / Персоналии

ЛЮБОВЬ ОРЛОВА - мегазвезда советского Голливуда

Наталья Кишиневская 2007-н.в.

Copyright © 2007 Sally Morgan

"И если правда, что человек жив, пока о нем помнят, то она была, есть и будет - наша Орлова!" (с) - народная артистка СССР Ия Саввина

Киноведческие страницы. Юрий СААКОВ. «Потерпеть полный кряк…», или Чего не увидел зритель в кинотеатре «Художественный» 8 октября 1940 года

стр. 1, стр. 2, стр. 3

Когда 11 сентября 1940 года собрался худсовет «Мосфильма», чтобы обсудить александровскую тогда еще «Золушку», все присутствующие отнеслись к ней более чем благосклонно — даже такие антиподы режиссера в творчестве, как М.Ромм, Ю.Райзман, Е.Дзиган. Поэтому, как гром среди ясного неба, прозвучало для них заключительное признание виновника торжества:
«Сейчас, когда я сравниваю свои мечты с тем, что получилось на экране, мне становится дурно. Правда, когда я об этом забываю, я чувствую себя счастливым и оттого, что получилось»[1].
 — Господь с вами, Григорий Васильевич! — замахали руками коллеги. — Да что же вас самого может не устраивать?
 — Да тот же летающий автомобиль, — чистосердечно признался режиссер, и это показалось тем более неожиданным, что никому из обсуждавших фильм этот парящий в облаках ЗИС-105 не показался неуместным. Это потом (особенно в наши дни) летающий александровский автомобиль стал притчей во языцех. Как будто за десять лет до этого у него не летал в облаках рояль в парижском «Сентиментальном романсе»!
«Представьте себе, — продолжал сокрушаться Александров в 1940 году, — что с моей точки зрения этот полет является сейчас очень глупым трюком — машина просто болтается в воздухе, как извините...»
Тут коллеги окончательно растерялись: никто бы из них не решился на такое (да еще после общего признания) самобичевание.
«Потому что, — продолжал режиссер, — машина подымалась в воздух с вполне определенной целью. Вы же знаете: в сказках всегда говорится, что неведомая счастливая страна находится за морями, за горами (далее в стенограмме что-то пропущено, и не всегда понятно, чего точно хотелось режиссеру — Ю.С.). ...Мне хотелось, чтобы Золушка повезла в счастливую страну <...> и под ними развернулась панорама могучей социалистической Родины. Они (кто — непонятно — Ю.С.) должны были возвратиться со стаей журавлей. Эта стая должна была превратиться в планеры, и планеристки, летящие таким же журавлиным строем за машиной с Орловой, должны были хорошо спеть этот текст (видимо, «Марш энтузиастов» — Ю.С.). Тогда это имело бы совсем другой политический смысл. Но с самого начала Комитет не нашел нужным это утверждать. Это считали невыполнимым, странным, непонятным».
Тут, видимо, александровские коллеги, не раз страдавшие от киношного начальства и имевшие к нему свои счеты, сочувственно закивали головами. А режиссер продолжал жаловаться на чиновников:
«Когда я рассказал эту сцену тов. Курьянову, он искренно и радостно смеялся и сказал, что Александров — мастер заправлять арапа и что из этого все равно ничего не выйдет. И, действительно, не вышло, потому что я один не мог все это осуществить».
Не знаем — стенограмма об этом умалчивает, — пожалели ли Ромм, Райзман и Дзиган об отсутствии у Александрова поющих планеристок, но далее он признался, что в некоторых ошибках фильма виноват не только Комитет.
«Ваш единственный упрек, — сказал он коллегам, — свелся к тому, что Таня Морозова со всеми ее рекордами выглядит одиночкой, что не показан рост стахановского движения. Вопрос одиночества Таниной судьбы и ее карьеры беспокоил и меня. И в черновом монтаже были сцены, которые могли бы снять эти вопросы. Но они у нас не вышли — я предпочел их вырезать, чтобы не портить картину. У нас была сцена, когда девушки, лежа на грузовиках с хлопком, начинали петь (эпизод «Улей») и начинали жужжать фабрика и весь город. И был показан процесс всего производства, и говорилось, что таких стахановцев, как Морозова, много. Впрочем, то, что это не вышло, может, не так страшно. Но то, что не оказалось стаи журавлей-планеристок — это уже существенно!»
Представитель Комитета, на которого обрушился Александров, не оправдывался. Он только на примере еще одного не вошедшего в фильм эпизода показал, как нелегко им там, в Главке, противостоять признанному комедиографу. Речь шла о незначительном вроде бы эпизоде: Морозова в истерике оттого, что кто-то обогнал ее с рекордами, разбивала о зеркало в общежитии горшок с цветком.
«Поднимали вопрос, чтобы весь этот «бой» вырезать, — проинформировал в свою очередь комитетский чиновник. — Затем начались длительные переговоры с Григорием Василевичем и взаимная сдача позиций. Наконец, договорились, что горшок Морозова в зеркало не бросает, и весь «бой» происходит за кадром...»
Итак, только по этой стенограмме можно понять, что в фильм не вошли два-три существенных, по мнению режиссера, эпизода и один малозначительный. Сколько же таких потерь было всего? Чтобы не запутаться в них, разделим сюжет «Светлого пути» на три части:
а) пребывание героини «в людях»;
б) ее работа на ткацкой фабрике;
в) апофеоз ее трудовой славы в Москве.
А уже после этого внимательно рассмотрим режиссерский сценарий «Золушки» (мы приводим его для краткости в пересказе)[2].

«В ЛЮДЯХ»

Утро в провинциальной глухомани. Петух на заборе собирается крикнуть традиционное ку-ка-ре-ку. Но в этот момент из репродуктора:
 — С добрым утром, товарищи!
Петух вздрагивает и оборачивается на репродуктор, недовольный тем, что его перебили[3].
Радио, передающее «зарядку», командует:
 — Отдохните, товарищи. Положите руки на живот. Дышите!
Хозяйка героини и ее муж спят, положив руки на живот.
 — Глубокий вдох!
Они вдыхают с сильным храпом.
 — Выдох!
Выдыхают с сильным свистом.
Хозяйка (ее сначала должна была играть аж Е.Гоголева — Ю.С.), не открывая глаз:
 — Таня, Мишке (ребенку — Ю.С.) нужно дать молоко.
Татьяна: — Уже дадено.
Хозяйка продолжает спать.
Потом так же, не открывая глаз:
 — Таня, Сергею Владимировичу (мужу — Ю.С.) нужно дать кофе!
 — Уже дадено.
Хозяйка продолжает спать.

Хозяйка (Татьяне): — Ты совершенно распустилась! Я видела, как ты мой кипяток разбазариваешь...
Хозяйка (своей подруге): — Наши инженерские жены обучают грамоте этих... строителей, что ли. Я думаю, что тоже могу обучать неграмотных... Я и сама, в общем, не совсем грамотно пишу.

Первая встреча героини с инженером Лебедевым:
 — Золушка ты! — смеется тот.
 — Чего?
 — Есть такая маловероятная сказка про девушку, которую заставляли делать черную работу... А потом она оказалась красавицей, и за ней гонялись разные принцы.
Таня (обиженно): — И никто за мной не гоняется!
Она объясняет Лебедеву, почему ему приходится жить в гостинице:
 — Кирзис большой накопился.
 — Что-что?
 — Кир-зис. Не знаешь, что ли? Ну, народу сюда понагнали, вот и выходит кирзис на жилье.
 — Ценное сообщение. Только говорить надо «кризис», а не «кирзис».
Таня (недоверчиво): — А ты сам не путаешь? Всем говорю «кирзис», и никто еще не жаловался.
 — Ну, проверьте. На станцию отсюда — налево?
 — Всё налево, налево, пока не свернешь направо...
Лебедев уходит, и Таня вздыхает:
 — Вот с таким бы дружбу завести! Наши деревенские спросят: «С кем ты в городе гуляешь?» С одним, скажу, инженером. Говорит не «кирзис», а «кризис»... Может, не врет... Какое-то у меня еще умное слово было? Ах, да: «бивштекс»... А говорить, наверно, надо «биштеск»... Беспременно, «биштеск». Тут и спрашивать нечего!

Приехавшая на стройку и поселившаяся в гостинице Пронина просит убрать в своем номере. Татьяна говорит, что она работает не в гостинице, а на живущую тут же хозяйку. Но берет свою швабру и выметает из номера Прониной[4].
 — Хозяйка не заругается на тебя, что на других работаешь, да еще ее шваброй?
 — Скажу, я от нас вымела. У тебя мусор — к нашему подходящий.

Хозяйка (как и в фильме), мечтая о Москве, о Большом театре, томно, кокетничая, напевает Лебедеву:
 — Помните: «Хабанера!» «Меня не любишь, зато тебя, тебя люблю я!»
Татьяна, ревнуя ее к Лебедеву, говорит:
 — А поет она как: дескать, меня не любишь, так я сама поднапру! Вот это песня. А я что? Только и знаю, что про «Кобеля буланого».
И орет истошным голосом частушку:
 — Меня сватали сваты,
просили приданого...
Мой папаша посулил
кобеля буланого...
Из всех номеров, напуганные ее криком, выглядывают постояльцы.

Лебедев — поначалу в сценарии он был почти комическим персонажем — уверяет «Золушку», что хозяйка ему ничуть не нравится. Зато в Москве есть дама, которой он даже стихи сочинил. Декламирует:
 — Вот дом, где она проживает,
вот окна ее и балкон,
и занавесь, словно живая,
прилежно хранит ее сон.
О, если навеки влюбленный,
увижу я свет из окна!
И нежно, склонившись с балкона,
меня позовет вдруг она.
И тут же интересуется:
 — Нравятся вам стихи?
 — Подумаешь! — опять ревнует Таня. — Это как у нас в деревне поют:
 — Милка, выйди на крылечко,
подарю тебе колечко!

Сценарист Виктор Ардов хотел особо потрафить Любови Орловой, которая до кино прославилась в музыкальном театре ролью Периколы. Поэтому Лебедев рассказывает Тане о своей даме в Москве еще вот что:
 — А если бы вы знали, Таня, как она поет, Агния Георгиевна! Она исполняет, например, арию... ну, песню бедной уличной певицы, которая попала на обед в богатый дом. Там говорится, в этой песне: «Какой обед нам подавали, каким вином нас угощали, уж я пила, пила, пила, и вот теперь совсем пьяна». И она смеется таким счастливым смехом опьяневшей женщины. И это такой хрустальный смех, что звуки рояля сливаются со смехом, их просто нельзя различить — музыку и смех. Ах, Танечка, как жаль, что вы не слышали!
 — Чего другого я, может, и не слыхала, а как пьяные бабы смеются — сколько угодно!
И насколько — пока! — равнодушен к Татьяне Лебедев, настолько ей не дает прохода бухгалтер Талдыкин (в фильме эту роль исполнил В.Володин):
 — А меня ты должна называть Петр Устинович, Петр Устинович Талдыкин. Поняла?
 — А чего тут понимать, всех как-нибудь зовут...
Отступая от набросившейся на него в порядке самообороны Тани, Талдыкин стукается об угол стены:
 — Ой, опять через тебя вред! Ведь обязательно шишка вскочит!
 — Ну что же, — смеется Таня. — С довесочком вас, Петр Устинович!
Когда ухаживания Талдыкина становятся слишком дерзкими, и Таня (как в фильме), обороняясь, царапает ему лицо, Пронина спрашивает престарелого ухажера:
 — Кто это вас поцарапал?
 — Меня никто не царапал.
 — Что ж оно, само по себе?
 — То есть не само, а, безусловно, упал.
 — А я подумала — кошка.
 — Я на кошку аккурат и упал, споткнулся.
 — Значит, кошка была у вас в ногах, а поцарапано лицо.
 — Ну, я до нее все-таки дотянулся лицом. Что значит глупая тварь — и поцарапать толком не умеет!

Юмор у Татьяны своеобразный. Пригревшей ее Прониной она говорит:
 — Я не как другие. Я тебе за такое добро тоже какую-нибудь неприятность сделаю!
Это логично, если учесть, как героиня характеризуется в сценарии: «В тех случаях, когда Таня собирается острить или сообщить что-то смешное, она начинает смеяться первой и голос у нее меняется прежде, чем она начинает говорить».

Наконец, появляется то, что связывает прошлую жизнь Тани с новой и в чем впервые возникает та самая «одиозность» александровского стиля, которая потом, во второй части фильма (на фабрике) и особенно в третьей (в Москве) расцветет пышным цветом.
...На крышке Таниного сундука — картинка, изображающая Кремль. Это старое, времен 1923–24 годов изображение. На старом Каменном мосту видны извозчики. В мелких лужах Москва-реки стоят рыбаки. На берегу водовоз наливает воду.
Наезд на Кремль и — наплыв на оживший пейзаж 1939 года. Кремль остался без изменений, но старый, деревянный мост сменился Большим Каменным. Справа — явное нарушение географии! — вырос Дом правительства. Слева — здания гостиницы «Москва» и Совнаркома.
Все это, хоть и не столь масштабно, было показано в фильме.
А дальше река почему-то расширялась, в ней даже поднимался уровень воды — видимо, в связи с постройкой канала «Москва-Волга», отраженной в предыдущем фильме Александрова. И опять он пытался протащить кадр, который в «Волге-Волге» попросил убрать сам вождь всех народов: прямо из-за Каменного моста (настолько судоходной становилась река!) выплывал трехпалубный гигант «Иосиф Сталин»

Юрий СААКОВ

© "Киноведческие записки ", 2002 № 57

стр. 1, стр. 2, стр. 3

наверх