Экран и сцена / Биография / Ее эпоха / Народная любовь / Прямая речь / Александров / Библиография / Персоналии

ЛЮБОВЬ ОРЛОВА - мегазвезда советского Голливуда

Наталья Кишиневская 2007-н.в.

Copyright © 2007 Sally Morgan

"И если правда, что человек жив, пока о нем помнят, то она была, есть и будет - наша Орлова!" (с) - народная артистка СССР Ия Саввина

Киноведческие страницы. Марк Аронович Кушниров (Кушнирович)

Любовь Петровна

Журнал "Искусство кино", № 8, 1993 г.

стр. 1 , стр. 2 , стр. 3

Я вспоминаю...
Марк КушнировИные впечатления детства кажутся задним числом почти пророческими.
Мне было лет 10-11. То ли второй, то ли третий послевоенный год. Дачный поселок, в котором обосновалось наше семейство,— где-то на полпути между станцией Внуково и одноименным аэропортом — по своей заповедности лишь немногим уступал Переделкину, Красной Пахре, Николиной Горе, именитым точкам Подмосковья, задолго до войны облюбованным и освоенным столичной интеллигенцией.
Во Внукове жили многие знаменитости, в том числе те, чьи имена впрямую связаны с героиней нашего повествования. Игорь Ильинский, Леонид Утесов, Виктор Гусев (на будущей улице Виктора Гусева), Василий Лебедев-Кумач (на будущей улице Лебедева-Кумача), Исаак Дунаевский...
Пожалуй, самой выразительной приметой нашего поселка был, да и сейчас остается, овраг — длинный, почти в километр, неглубокий, травянистый. Дачи вперемежку с лесом живописно драпируют пологий его склон. На дне оврага подростки гоняли мяч, играли в лапту. Одно место в первый же послевоенный год было сильно выкошено под волейбольную площадку и только сейчас окончательно заросло травой. Там по тропинке, протоптанной в низине оврага, шел я однажды в компании пожилых дачниц — забежал немного вперед — и замер. Огромная, остромордая, остроухая овчарка трусила мне навстречу. А за нею статной походкой шла молодая женщина в белом летнем костюме (мне помнится белый цвет) — под шляпой (помнится, тоже белой) я увидел доселе невиданное (лишь воображаемое) мною сочетание: золотистые волосы и голубые глаза.
Улыбнувшись — зубы так и блеснули — она не сказала — пропела: «Собака не кусается». Вот и все.
Я очень хотел оглянуться, но не осмелился. Компания наша скоро меня догнала — я увидел возбужденные лица, услышал возбужденный говор. Из этого говора я понял, что встретилась нам знаменитая артистка, что зовут ее Любовь Орлова, что лет ей не то за сорок, не то далеко за сорок (тут дамы слегка разгорячились), но все равно выглядит она бесподобно, что дача ее неподалеку и там, на даче, есть комната, где показывают кино. Последнее сообщение меня совершенно добило. Какой загадочной и заманчивой представилась мне тогда жизнь этой прекрасной женщины.
А на другой день, как нарочно, другая встреча, еще сильней возбудившая мое воображение.
Далеко от дома, на берегу нашей речушки, я увидел ту же собаку, но уже с мужчиной, с хозяином. Они не спеша приближались ко мне. Когда я разглядел его, я сразу все понял. И как-то даже обрадовался. Жизнь нагляднейше подтверждала мои о ней представления. Ну, конечно, у такой женщины мог быть только такой муж: рослый и статный, голубоглазый — лицо, как у короля из детских сказок. Величавый и приветливый.
Я спросил его про собаку. Он объяснил мне, что это немецкая овчарка, но сейчас их называют восточноевропейскими, потому что разводят не только в Германии, но и у нас... И голос у него был под стать — негромкий, но внятный, почти задушевный.
Я представил, как им хорошо, должно быть, живется в своем доме, немного похожем на маленький замок (от забора была видна только башенка, часть кирпичной стены и открытая просторная терраса), как тихо, улыбчиво и возвышенно все, что их окружает: вещи, цветы, люди. Людей, впрочем, я представлял плохо — представлял слуг и гостей, среди которых они парят.
В жару окна, наверное, затенены шелковыми шторами — двери открыты, и по комнате гуляют приятные ветерки. В сырую погода горит камин — хозяева в креслах, перед огнем, читают книги, беседуют, обращаясь друг к другу как-нибудь по-королевски. Нора дремлет на волчьей шкуре. ...Самое поразительное, что потом, спустя двадцать лет, войдя в этот дом и сблизившись несколько с его обитателями, я обнаружил, что мои простодушные детские фантазии не так уж далеки от реальности. Все было: и цветы, и камин, и продуманное убранство комнат — благородная солидность кабинета, изящество спальни, гостеприимный простор столовой. Дом до отказа заполненный двумя людьми, — и больше никем: их словами, жестами, улыбками, их привычками, вкусами. Ничего побочного, постороннего, мало-мальски чуждого. Бывали и гости. Их принимали радушно, щедро, порой чуть-чуть церемонно. То были истинные приемы (когда дело не касалось уж самых близких), где хозяева блистали красотой и взаимным счастьем.
Их отношения, нежно-предупредительные, были подкрашены некой ритуальностью. Отмечался 27 числа каждого месяца день их знакомства (27 ноября). Отмечался взаимным поздравлением и цветами. Ни один гость не слышал, чтобы они обращались друг к другу на «ты». Всегда — «вы». ( Даже в письмах, нежных, полных любви,— «Вы»). Гости, расходясь, удивлялись: Игра? Обет? Подражание? Или как в Англии: «ты» — только Богу и королю.
Конечно, такое идет не только от большой любви, но еще и от немалого уважения. Может, даже — почитания друг друга.
Почитание, конечно, было. Но было еще одно — что-то вроде негласного уговора. У них ведь были не только личные отношения — деловые тоже. Им приходилось общаться на съемочной площадке, при посторонних. Такое деликатно-сдержанное обращение друг с другом как бы подчеркивало отсутствие у них каких-либо привилегий, равенство меж всеми участниками работы.
Все было красиво, очаровательно в этом доме. Но я уже собрался писать книгу, я уже был наслышан об Александрове и Орловой, я видел их фильмы. Очень хорошие и не очень — разные. И зримое воплощение моих детских фантазий меня не так-то уже радовало. Была жизнь, сложная жизнь в искусстве, которую мне предстояло пересказать. А передо мною — все голубело, розовело, радужно переливалось,
Она была актрисой. Она любила хвалу и в избытке познала ее. Критические стрелы с редкостным постоянством облетали ее стороной. Правда, рикошетом отлетало в нее то, что попадало в Александрова, и это больно ранило ее, особенно в последние годы. Но сама она, будучи как нельзя более на виду, оставалась недосягаема для уколов и укоров.
Она была достойна хвалы, и вряд ли к лицу ее биографу — мне ли, другому — желать (путь даже из самых честных побуждений) пригасить, притушить тот ореол, которым вот уже полвека осиянна ее личность. И если я сейчас, идя по следам ее жизни, пребываю в сомнениях, размышлениях, мучительно боюсь впасть ненароком в то славословие, которое стало почти неотрывным и даже где-то естественным шлейфом ее образа, то вовсе не потому, что хочу разрушить сладкую легенду об актрисе, смутить расхожее мнение и чуть- чуть отрезвить сонм ее бесчисленных поклонниц и поклонников.
Прежде всего, я думаю о ней. Она знала свою популярность и дорожила ею. Ей нравилось быть обожаемой, несравненной, единственной, горячо любимой, всемогущей, ослепительной. Но она же где-то в глубине своего естества сторонилась, стеснялась этого. Она была слишком умна, воспитанна, интеллигентна (вот-вот!), чтобы принимать это всерьез, чтоб относиться к себе и своей славе слишком безоглядно. Она прошла хорошую школу жизни и хорошую школу творчества. Она была современницей великих актеров, безмерно восхищалась ими и, будучи гораздо популярнее многих из них, никогда (я знаю точно) не посмела бы возомнить себя более талантливой, более великой. Я помню ее человеком здравым и трезвым, помню, как ядовито процитировала она какую-то слишком слащавую статью (автор ее взахлеб расписывал «явление Орловой народу», как выпархивает она из «бьюика» и чуть-чуть не возносится к небу на руках поклонников). И как-то, горько наморщившись, сказала: «Ах, как нехорошо. Это же все внешнее. А что за этим стоит!»
А и вправду, что за этим стоит?
Легко догадаться, что имела в виду Любовь Петровна — адский труд, ангельское терпение, поминутную нервотрепку, усталость до чертиков, тысячу всяких запретов, вечный избыток докучной работы и вечную нехватку желанного.
Но если б стояло только это! Если бы... Тогда нам осталось бы лишь пожалеть, что Любовь Петровна не вела дневников, не удосужилась написать воспоминания и была не очень склонна выносить на люди свои заботы и горести. (И потому судить о ее творческом подвижничестве нам сегодня приходится с чужих слов, с чужих впечатлений.)
Но дело не в одной лишь самоотдаче. За всем что ни есть в искусстве Любови Орловой — за каждой ее ипостасью — стоит время, стоит эпоха.
Эпоха воистину потрясающая. Потрясающая размахом свершений, трудового энтузиазма, размахом душевной твердости и оптимизма, размахом планов и надежд, жертвенности и героизма. Размахом лжи и беззакония. Унижения и униженности.
Орлова не просто точно отразила эту эпоху, она сама, как таковая, была одним из самых неотразимых, самых действенных аргументов этой эпохи. Была одним из ее великих достижений — ее дерзостным вызовом и неповторимым рекордом. И потому стала одной из самых убийственных ее улик.
...«Кино в руках советской власти,— изрек вождь в одном из очередных приветствий своему кинематографу,— представляет огромную, неоценимую силу». Орлова была из тех, кому выпало персонально подтвердить и возвеличить это историческое открытие. И кто преуспел в этом более всех. Да, да, более — порукой тому опять же слово вождя, не столь, правда, официальное, но от того не менее веское.
Слово это (за достоверность его я ручаюсь, ибо все нижесказанное досталось мне из первых рук, то есть от самой Орловой) было изречено на праздничном кремлевском приеме незадолго до войны. К Орловой и Александрову, удостоенным привычной уже чести быть гостями торжества, подошел человек в форме и попросил их подойти к товарищу Сталину. Сталин стоял в другом конце зала с очаровательной юной таджичкой — то ли солисткой танцевального ансамбля, то ли начинающей балериной, — улыбался и, когда актриса с мужем приблизились, лукаво сказал: «Вот, не верит (он скосил глаза на девушку), что я знаком с самой Орловой,— хочу доказать, познакомить... если нет возражений?» Затем, отечески оглядев «звезду», промурлыкал сочувственно: «Какая маленькая! Какая худенькая! Почему худенькая? Почему бледная?» Желая отшутиться, Любовь Петровна кивнула на Александрова: «Вот виновник, замучил съемками — ни дня, ни ночи...» Сталин грозно-шутливо сдвинул брови и поднял указательный перст:
— Запомните, товарищ Александров! Орлова — наше народное достояние. Орлова у нас одна. И если вы ее будете мучить, мы вас жестоко накажем. Мы вас повесим, четвертуем, а потом расстреляем из пушек. Кулик (он обернулся к новоиспеченному маршалу, стоящему неподалеку). Где твоя артиллерия, которая не стреляет на маневрах?
Помню, записав этот монолог, я долго потом ошарашенно вчитывался в текст, искренне поражаясь его многозначности — особенно последней фразы, где закодирован целый комплекс исторических реалий. Однако и то, что про Орлову, не менее емко. «Орлова у нас одна». «У нас» — это значило у страны, у народа. У рабоче- крестьянской Красной Армии. И уж, конечно, у боевого авангарда рабочего класса. И у карающего меча его — ОГПУ-НКВД. И у верных соратников. И у Него — друга всех трудящихся. Она у Него одна.
Трудно предполагать, что Любовь Петровна хорошо сознавала это, да и думала ли про это вообще? Она истово и любовно делала свое дело — дарила людям смех и бодрость, учила не опускать головы, не вешать носа, не покладать рук, учила любить Родину и ненавидеть ее врагов, внешних и внутренних, и вряд ли задумывалась над тем, что за этим стоит.
Какая безмерная даль, какой исторический кругозор открывается с точки зрения ее жизни и творчества.
Снова и снова исполненный и правомерного любопытства, и должного трепета, всматриваюсь я в эту даль — там мерцают воистину исполинские сполохи, витают сокрушительные смерчи. И странным кажется мне среди них, каким-то неуместным и непричастным, неизгладимое впечатление моего детства — уйдешь ли куда от него? — маленькая, хрупкая, почти бесплотная фигурка в летней широкополой шляпе. На подмосковной дачной тропинке. Под веселой и безалаберной сенью орешника.

стр. 1 , стр. 2 , стр. 3

наверх